Честное слово
Дика-Вольного Стрелка
-
Олег Чилап
-
Фото Сергея Бабенко
Для многих Ревякин был и остаётся загадкой. Всем своим словотворчеством, полуязыческими-полупридуманными образами намоленными, похожестью на истиного рок-героя и при этом абсолютной непохожестью ни на кого. Были времена, когда его охотно сравнивали с волынщиком у открытых дверей восприятия (хотя, собственно, сравнивают в основном те, кто или желчно не реализован, или сам — палец о палец). Судя по всему, поначалу ему это даже нравилось: во-первых, сравнения были, мягко говоря, не самые уныло-примитивные. А во-вторых, ему-то что — он только легендами обрастал. И тогда он усиленно смурил, наддавал тумана, а затем горланил, шаманил или молча благословлял все эти аналогии. Пока они оскомину ему не набили. Тем более, что сравнения всё же по большей части всегда бывают одномерными (чтобы не сказать дурацкими). Время шло, и те, кому узнавать было легче, чем познавать, осеклись и приумолкли. Потому что Ревяка продолжал безоглядно петь о своём. И вот я думаю — да при чём здесь ПИНК ДОРЗ, когда он сам себе — КАЛИНОВ МОСТ.Название его группы лет 15 назад ошеломляло. Помимо всей мифологичности таилось в нём нечто особенно непридуманное. Интригующее и одновременно настораживающее. Не стану петь алиллуйю сметливости восточных славян и крепости сибирского духа. Но в таком обозначении себя — “Я сделал шаг на Калинов Мост” из песни “Отец Работал” — угадывалось что-то искусно сработанное с засученными рукавами и без долгой трепотни. Как надо — надёжное и мужское. Но и тут же, по сказаниям, с грозовым набычившимся небом. С заострёнными наготове кольями. С ожиданием безусловного врага — Змея извечного. А стало быть, с туго скрываемой нетерпимостью ко всякой инородности вообще и, естественно, к непохожести профиля носа в частности — так уж повелось. А в новосибирских памятных краях это особенно звучно. Хотя, к примеру, у западных славян в волочебных песнях и колядках известен такой незатейливый сюжет: хозяин дома идёт себе через реку славную Дунай всё по тому же по калиновому мосту. И в пути не то что пресловутого Змея не обнаруживает, а напротив, только ангелов миролюбивых встречает. А те подхватывают его под белы ручки, и в рай на себе транспортируют. Так что “вот тебе, бабушка” и вновь-опять “Запад есть Запад, Восток есть Восток”. А Киплинг есть Киплинг. А нам всё враг мнится.
Но тогда, 15 лет назад, к повседневному существованию ансамбля с таким неожиданным по тем временам именем все эти рассуждения, я думаю, плотного отношения не имели. КАЛИНОВ МОСТ в родном Новосибирске любили, как малую родину. Группой такой гордились — для многих это было первым самостоятельным прикосновением к свободе. И, по разговорам с перелетевшими через хребет (Ура!льский) музыкантами из московско-питерских подвалов, тамошняя университетская молодёжь козыряла без остатка: “У нас тоже есть свой настоящий рок — КАЛИНОВ МОСТ!”
Некоторых заезжих рок-волонтёров эта новость обескураживала — “что ещё за дичь!” В иных вызывала т.н. творческую ревность (читай — зависть) — “да что они могут!” А кое-кто на всякий случай недоумённо пожимал плечами. Всё-таки, к тому моменту уже бежали круги по воде от “Периферии”: в бескрайней тогда ещё стране обнаружился некий Dом Dетского Tворчества, где кто-то там что-то недосмотрел, и бесконтрольное распространение получил гремучий препарат DDT. Так что “чёрт его знает, как оно потом с этим МОСТОМ КАЛИНОВЫМ обернётся. Лучше всё же не лажать их с разбегу”. Я не утрирую, так было на самом деле. Хотя, по-моему, такой расклад легко объяснялся элементарным отсутствием информации — на слышио-кассетах, в то время единственно возможном для нашей рок-музыки носителе, творчество КАЛИНОВА МОСТА было ещё не в ходу. Нет, не утверждаю, может, ушибленные меломаны и владели эксклюзивом. Но, думаю, что и в этом гипотетическом случае — исключительно “подпольно-концертным”, поскольку студийные альбомы ансамбля стали выходить позже.
Я не большой охотник дышать пылью чужих архивов. Но весь свой экскурс в новосибирский часовой пояс той поры, обнадёжившей даже самых непрошибаемых скептиков, совершаю не ради смакования ностальгии. Чего её смаковать-то, обглоданную. А лишь потому, что со времени локальной студенческой популярности коллектива, в котором играл практически безвестный Ревякин, прошло года два. Потом случился Подольский рок-фестиваль. И тогда в бескрайней ещё стране не осталось молодого человека, кто не знал бы, что такое КАЛИНОВ МОСТ.
Подольск`87 вытащил на поверхность всю необычность ревякинских песнопений. Я уверен: до Ревякина в нашей стране так оголённо свои песни почти никто не пел. Разве что Алексей Романов, поэт и лидер ВОСКРЕСЕНИЯ, да Александр Башлачёв, поэт времени колокольчиков. Нет, конечно, пели и другие, и убедительно. Кто героически, собой любуясь, кто “фирменно-гнусаво”, кто дерзко, кто пьяно. Одни — задорно-перестроечно, порой путая микрофон с сапогом кирзовым, другие — параноидально-но-иносказательно. Ино-сказательно. И.
Ревякин запел не так. Абсолютно по-своему. Не скажу, что я умирал от восторга, но не заметить необычности такого пения было невозможно. Пел он вроде бы гортанно, но при этом как будто и... молчаливо. Медитативно, но явно с чекой гранаты в зубах. Распевно, но одновременно речитативно-роково, зачастую даже с рыком. И выглядел он совершенно неотсюда — такой удручённый бледнолицый индеец в холщёвке с русским узором (весьма, кстати, тактичным, без “клюквы”). Худой, как Иисус, длинноволосый и в себя опрокинутый. Этот задумчивый персонаж ворожил со сцены простые, но глубинные вещи, приправленные психоделикой. Как его не запомнить?! Причём общее звучание отдавало не откровением сибирско-таёжной тяжмашности, а наоборот, отличалось даже некой изысканностью. Сыпались из него и буйство, и интеллектуальность — только горсти подставляй! Мелодические и ритмические корни угадывать не приходилось: блюз и “на все сто” некоммерческий фолк. А наличие двух суперхитов “Сансара” и “Честное Слово” сразу обеспечивало Ревякину сотоварищи пропуск в пантеон отечественного рока. “Честное Слово” вообще и стоит отдельно, и стоит отдельного разговора. Написаная как посвящение Джиму Моррисону (Jim Morrison), американскому поэту-интеллектуалу и певцу культового вот уже для нескольких поколений ансамбля DOORS, композиция эта — фактически многочастная исповедь самого Ревякина. (Не беря во внимание то, что в России в конце 80-х на Моррисона невольно походил каждый третий поющий свои стихи. Кто-то по его, моррисоновскому рецепту, жил “для того, чтобы завтра сдохнуть”. Кто-то — без рецепта, наобум: бежал, “не касаясь земли”. Кто утехами сексуальными прилюдно похвалялся. А иные вообще были уверены, что никогда не станут старше. Рок личности в истории! И ничего здесь не добавишь.) “Честное Слово” в устах Димы Ревякина, это, в сущности, детское словосочетание (помните дворово-школьное “честное слово!”), звучало правдиво и по-мальчишески восторженно-испуганно:
Я спросил в упор
Куда ты собрался
Он шепнул: На небо
И улыбнулся
Честное слово!
Честное слово!
Дивная и дикая вещь. В ней и поминальность:
В городе Париже в начале июля
Я столкнулся с ним, когда играл в прятки
Его поджидала смерть
И он знал об этом.
И автобиографичность:
Я встретил могикан, для которых честь — табу
И холеных фаворитов, что бесятся жиром
У первых был внимательным учеником
Вторым вгрызался в глотку дикой собакой.
И, если угодно, программность всей своей собственной жизни:
Я решил двигаться, чтобы согреться
Я начал двигаться —
Честное слово!
Честное слово!
Я впервые слышал, чтобы состоявшийся рок-музыкант, этот, вынужденный “держать удар” добровольный подрывник общественного болота, так по-детски искренне клялся не стать ещё одним жлобом. “Честное Слово” не только сразу же стала фирменным знаком Ревякина и МОСТА. Она стала такой же клятвенной, культовой вещью для его слушателей. И дело не в одном лишь факте посвящения Моррисону. Было ясно: эту утончённую, истончённую, дикую вещь мог написать только тот, кто сам честен и дик. И тогда думалось: а ведь он дик. По-настоящему Дик. Ревякин. Всё так и есть. И многие из тех, кто его слушал, надеялись: “Значит, этот не соврёт”. Его аудитория всегда представлялась мне не стадионных размахов, а неким специальным, посвящённым сообществом. Большей частью в колокольцах и цветах. Такие неагрессивные, беззлобные, с головой набекрень люди. Лет за двадцать до их рождения один поэт по-шестидесятнически наивно, но точно спел и о почитателях Ревякина тоже: “И самые лучшие книги они в рюкзаках хранят”. Впрочем, я не из Комитета Спасения Заблудших Душ, и никогда не подливаю сироп в те ёмкости, которые предназначены для неформальных и крепких напитков. Кстати, тем, кто по разным причинам не торопился причислять себя к явным ценителям этой сибирской неожиданности, вскоре тоже стало ясно, что Тунгусский метеорит ещё не упал. А во всей отечественной рок-культуре вдруг кедрово запахло.
Может, ещё и потому, что лексика ревякиных песен выдавала с макушкой очарованность самого Ревякина эпохой постхиппового романтизма. Со всеми этими будоражащими недосказанностью костровыми посиделками. Или, напротив, с гулкими, в три обхвата, гульбариями в районе Коровьего острова:
Волос пахнет костром
Небо греет шатром
Времена
Когда мы навсегда уходили из дома
“Уходили Из Дома”
А это оказалось более чем кстати для заурбанизированной, но всё же безрассудной русской души. Вообще, стартовый период Ревякина-автора, как, собственно, и его КАЛИНОВА МОСТА, насквозь пропитан обязательным для группы такого рока отсветом Калифорнийского Ярилы. И как следствие — непременным пафосом нонконформизма. Так что вполне уместно переплетаются и тёрто-джинсовое:
Я крепко верил в весёлое братство
Гитар, длинных волос, цветов
“Отец Работал”
и маршеобразное
Мы пытаемся встать
Не мешайте нам встать
Вы сосали из нас
Столько лет
Пришло время — отдать
“Сибирский Марш”
и невесомое, с ранней цветаевской интонацией
Пойдем со мной, бежим со мной
Летим со мной, летим
..Забудь о прошлом
Я вижу весны
Нам — к ним
“Пойдём Со Мной”
И хотя, как и к любому автору, к Ревякину можно было бы обратиться с десятком вопросов по поводу его ранних опусов, я этого делать не стану. Во-первых, не задаю идиотских вопросов. А во-вторых, — какого лешего их задавать, если уже тогда, в первых его песнях, и суть была обозначена, и на своих местах всё стояло: любовь, боль и нежелание гнуться. Ну а то, что у любого — ранние стихи-творения, как правило, проще, “акварельнее” вызревших, так зато они, ранние, и чувством самым первым раненые. А молодое тело всегда сильнее и громче и любит, и не покоряется.
Я не стремлюсь стать путеводителем для молодой персоны по ревякиным краям. Я и сам там плутаю порой. А потом — какой смысл? Скоро появится книга его стихов и песен. И там, в глубине — чёрным по белому. Тем более, что это мое предисловие — всего лишь субъективный взмах. Я сам к предисловиям подбираюсь в самую последнюю, необязательную очередь. Чего и вам желаю. Ведь если нечего в книге читать, то и предисловие не выручает. А уж открыл налюбой странице, и-и-и. Обмер?! Тогда при чём здесь чей-то взмах в начале? У каждого свои крыла. Лети!Поэтому же и биографические вехи — когда и где впервые мир удивился появлению Ревяки, “загадочного пострела” — оставляю за спиной. Вперёд ходить интересней. И не ходи сам Ревякин вперёд — оставаться бы ему электротехнически подкованным хиппаном талантливым, не более. Но Ветер его гнал, и он — как мог, как хотел — шёл. По следу слова. Искал. Рыл. Рыскал. Не зная страха. Как “седой якут” на охоте.
В том, что выходило у Ревякина из-под пера уже после подольского Пришествия, не было алгоритма достижения массово-стадионного успеха. Новый, постновосибирский этап (вот так вот и будем всю жизнь по этапу?) он, на мой взгляд, зачал “крылышкуя золотописьмом” — абсолютно хлебниковским заходом. Я не имею ввиду момент подражания великому Велимиру. Ни в коем. Я вообще давно понял, что Львы не обезьяны, они не подражают. По той же причине у Ревякина, я уверен, никогда не было необходимости на кого-то походить. Слишком уж ярко-определённа его самородность. Но всласть отыграв эпоху молодецко-рок-н-ролльного ухарства, он, подобно Хлебникову, принялся изобретать, создавать по крупицам свой собственный язык. Корнями уходящий в старорусскую, отчасти языческую образность. И трансформируя старое, населяя свою лирику персонажами славянской мифологии, выдумывая при этом своих, он так мастерски всё переплетал, что в конце концов получился неповторимый ручной работы, хотя иногда и тотальный, “Оябрызгань”. Слово Ревякина заметно становилось многоцветней, а мелодии — извилистей. Без лишних изысканий на вечную тему “секреты и традиции запевно-припевной формы поп-песни”. Но Ревякин поп-куплетов как раз и не сочинял. Он целенаправленно, не оборачиваясь, писал к своим песням не тексты, а самодостаточные стихи. Точнее говоря, песни его и песнями-то быть переставали. Они становились сказаниями. Эпосом. Но если слушателю и раньше надо было вгрызаться в его метафоричность:
Дорогу кромсал тропами
В застолье водой грезил
Цеплял облака стропами
Крестился серпом лезвий
“Сентябрь”
— то теперь ревякины стихи стали ещё более труднопроходимыми для мгновенного восприятия. Экспериментируя со словом, он ушёл в такие лингвистические дали, что его с напряжением могли там разглядеть даже самые преданные, готовые на всё почитатели:
Светлым обрученый
В крохи даробы
Трепетом прощены
Взят на измор
“Даждо (Для Его Стрелы)”
И в какой-то момент подумалось — а не стал ли Ревяка заложником своего ремесла “делать” язык? Не перебор ли это? За ним в тот период резиново потянулась репутация сбрендившего “леворезьбового” чудака, пишущего на языке, созвучном кхмерскому. Пусть и русскими буквами. Хотя на мой пристальный взгляд, ничего нарочитого, вымученного в ревякиных стихах не было и нет. Просто общение с языком, возделывание его — штука настолько захватывающая и увлекательная, что порой притормозив, отрываешь взгляд от неба, оглядываешься, а вокруг — никого. Потому что ты давно уже за горизонтом.
И ещё одна немаловажная составляющая любого творчества — это игра. Она необходима и тому, кто ваяет, и тем, кто воспринимает созданное. Причём, игра не игры ради, а как водород, без которого кислороду в воде находиться бессмысленно. А там, где игра, там и ирония. Я слышал не раз от ревякиных оппонентов, что его творчество чересчур серьёзно. Что, мол, оно лишено здорового хохмачества. Конечно, в такой, не “от топора”, поэзии нет характерных для отечественной рок-культуры (или всё же субкультуры?) ни едкого питерского “стебалова”, ни весёлой московской неряшливости. Нет и горьковатого екатеринбургского хлопхлоп-юмора. Но Ревякина давно уже нельзя рассматривать только в контексте географии отечественного рок-н-ролла. Ревякин — поэт. А стало быть, редкость. Как бы это ни было противно отдельным “коллегам по цеху”. Главное — у него своя богатейшая языковая вязь, она уже сама по себе рождает иронию стиха:
Видно, не с той ноги встарь
Бросился звон приручать
“Крошево Вытупа”
Только такая ирония отнюдь не дубинная, не в лоб. И я имею ввиду не одни лишь ранние, хиппово-улыбчивые и самоироничные вещи, такие, к примеру, как “Сансара”, “Надо Было”, или “Королева Перекрёстка”. Сама философия Ревякина и его нынешних “сказительных” песен при всей своей глубине не лишена ироничности. Только теперь эта ироничность не сюжетна, а скорее интонационна:
Вот ведь как...
“Ветер Южный”
Словно руками лукаво развёл — вот видите. Или вдруг выдохнул с горестной усмешкой:
А господарь
Горстью гривен
Правит речь
“Ты Так Хотел”
Хотя, признаться, мне и самому во всём Димином творчестве определённо не хватает чего-то озорного, бесшабашностью грянувшего. Может, даже — насколько, конечно, концепция позволила бы — частушечного. Не лубково-домотканного, с пьяной придурью во взоре, а ярмарочного, веселящего, только смехом и спасающего от вечной нашей безнадёги бездорожной. “О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь усмеяльно!”
Не хочу говорить об исключительности того или иного поэтического явления: поэзия всё же не спорт, не прыжки с шестом,— кто выше сиганёт. Но раз уж родная речь зашла так далеко, не могу не отметить стопроцентную независимость зрелых ревякиных творений от “фирменного” англо-американского рок-н-блюзового образного и фонетического ряда. И конечно, от специфики жанровой тематики. Но классика есть классика, её надо хотя бы на зуб попробовать. Чтобы не мастерить свой собственный велосипед, да ещё и без учёта круглости колёс. Но в отечественной рок-субкультуре зачастую весьма нелепо используется традиционная “импортная” символика, в общем-то далёкая от нашей повседневной реальности — здесь и железнодорожные дополнительные составы, и беспечные ездоки-байкеры, и “крошки-бэби”, и прочая. Нет, я не о пресловутой чистоте национальной культуры, не противопоставляю Восток Западу и не считаю, что наш рок должен быть — хоть умри! — трёхаккордно-русским. Всё это правофланговая чушь. Любимая миллионами, как и мной, музыка, Джинсовый Бог Рок-Н-Ролл, пришла к нам с Запада. А прародители — вообще из Африки. Какая разница откуда, если она меня, как впрочем, и миллионы других, “забирает”. Тем более, что и поэзия, и музыка имеют счастливое свойство впитывать в себя соки любых культур —созвучных и не очень, северных и восточных — не переставая при этом носить национальные одежды. Что, собственно, лишний раз и aподтверждает ревякин стих. Ну какая, к чёрту, в наших краях может быть “бэби”? Или “крошка”? Бред! Но ведь без такой вот “детки” жанр вроде бы неполноценен. И что делать? Перелицовывать “бэби” в Бебу? Или в Бейбу? Скучное занятие. Ревякин же нашёл точный и абсолютно “родной” аналог-синоним — “кроха”. Игривый, дурашливый и нежный. Верь, кроха, верь, кроха, верь, кроха, верь
Я обязательно открою твою дверь
“Верь, Кроха”
Можно лишь представить себе, какой дичью звучала-бы-выглядела фраза “Верь, бэби, верь, бэби, верь, бэби, верь”. И такое бережное отношение Ревяки к своей языковой традиции порождает желание уважительно снять шляпу. Что я и делаю. А потому сегодня, на исходе века, тысячелетия и благословенной эпохи “мелодий голых ветвей” откликается Честное Слово, данное Ревякиным ещё давно, и быть может, даже вслепую, на ощупь. Он действительно не хотел “умереть в ожидании Солнца” — он сам и вызвал своё Солнце. Свой Ветер. И у него они всегда с заглавной буквы. Все эти годы он двигался и, как бы напыщенно это ни звучало, остался верен “честному слову”. Он и стал человеком Слова. И слушая его песни, чешешь затылок — да ведь он сам и есть Человек-Слово.
Все эти его глаголы, зачастую разбросанные в пространстве двух строф — “испил”, “грудил”, “искал”, “изрезал”, “напомнил”, “чеканил”, “распарывал”, и далее со всеми — и автобиографичны насквозь, и непредсказуемы. Как и его поэзия. Все эти его “оябрыгань”, “усолень”, “узарень”, “бедень”, его, вплетённый в “ливень”, космополитичный “травень” — вызывают шутливо-искренний “благодарень”. Ему самому и бойцам его команды, тем, кто с ним вместе долгие годы озвучивает весь его поэтический “бдень”. Жизнь показывает, что такого рода поэзия вызывает оценки, далёкие от однозначных. В профессиональной среде всегда находятся охочие до перешёптывания
Там жили поэты,— и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
И кто-то непременно станет цепляться за “колывань”, за ревякино язычество, за его Ермака и Великие Луки. А кто-то, наоборот, снобистски поморщится от якобы “внеинтеллектуальной”, “попсовой” “девочки летом”. Случайный читатель, возможно, для начала почувствует лёгкое беспокойство, а потом и симптомы головокрушения. Безусловно, найдутся и те, кому данная поэзия покажется слишком “забубённой”. Или монотонной. Но что стого?! Если кто-то, впервые прочитав имя Ревяки, кинется слушать его альбомы, ни бельмеса не поймёт и задастся вопросом — “А что они играют — сибирский рок? Таёжный блюз? Уральский фолк?”, то я нешумно возражу: “Да нет, не то всё это. Они играют Калинов Мост”.
Не стану злоупотреблять вниманием усердного читателя своими “размышлизмами” в области ревякиного творчества. Хотя и можно было бы ещё немало сказать об этом настоящем русском поэте, о его редком даре “делать слова”. Или создавать мини-стих внутри стиха:Теперь никто не спросит,
Как умел встречать дождями осень,
Греть травой обрывы рек
“Смеялись Дети”
Или говорить, например, о его способности передать возвышенное, даже трепетное отношение и к маме, и к той, “что сберегла крыла”. И оставаться при этом и Диком-Вольным Стрелком с гитарой за спиной, и ранимым мальчуганом, “пострелом” с душой странствующего по диагоналям Евразии бродяги-поэта. Уверен, придёт время, и найдутся те, кто напишет внушительные академические труды да защитит ещё не одну дюжину диссертаций на тему Честного Слова Дмитрия Ревякина. Филология, ноги на ширину плеч! Ревякин — уже сам эпос. На травах настоенный и Солнцем благословлённый. Он “так хотел быть светлым!” И он светел.