Если бы в поп-музыке раздавал премии за возвращение, ритм-н-блюзовая певица Руфь Броун имела бы еще один трофей для своего камина. После десятилетий забвения Браун — которая собрала так много хитов в начале 50-х для молодой фирмы “Атлантик”, что компанию прозвали “Дом, который построила Руфь” — ударила рикошетом в 80-х. Она играла главную роль в не-бродвейском мюзикле Аллена Тюссена “Stagger Lee”, снялась в роли диджея Мейбл в фильме Джона Уотерза “Hairspray” (Лак для волос) и вела на Национальном Общественном Радио программу “Harlem Hit Parade” (Хит-парад Гарлема) и “Blues Stage” (Блюзовая сцена). Ее ритм-н-блюзовая роль в бродвейской пьесе “Black and Blue” принесла ей премию “Тони” в 1989 году и тогда же альбом певицы “Blues on Broadway” (Блюз на Бродвее) выиграл премию “Грэмми”. Ее поход за возвращение лицензионных платежей из “Атлантик Рекордз” привел к формированию некоммерческого фонда.

Урожденная Руфь Вестон в Портсмуте штат Вирджиния в 1928 году (она стала Руфь Браун после юношеского брака с трубачом Джимми Брауном), она была старстной джазофой певицей, когда она попала на заметку к “Атлантик” в конце 40-х годов. После того, как серьезная автомобильная катастрофа отодвинула ее карьеру на год, Браун записала в 1949 году балладу “So Long” в сопровождении традиционного джазового оркестра под руковоством гитариста Эдди Кондона.

Песня попадает в первую ритм-н-блюзовую десятку, и это первый из более 20 синглов Браун, попавших в ритм-н-блюзовые хитпарады в ходе следующего десятилетия. Но именно "Teardrops From My Eyes" (Слезы из моиз глаз) 1950 года дали направление для ее карьеры. За этой быстрой темой, разошедшейся тиражом более миллиона, вышли такие гиганты, как "5-10-15 Hours" и "(Mama) He Treats Your Daughter Mean!". Они показали, что Руфь Браун – крепкая роковая певица ритм-н-блюзов, и одна из наиболее удачливыых и влиятельных артисток 50-х.

Мисс Ритм, как ее прозвали, наконец, пересекла стилевой барьер и попала поп-хитпарады в 1957 году с песней "Lucky Lips" (Счастливые губы) Либера и Столлера, писавших множество хитов 50-х, втом числе для Пресли. Эта пластинка и ее следующая "This Little Girl's Gone Rockin'" (Эта маленькая девушка пошла петь рок) Бобби Дэрина и Мэнна Кёртиса, перевела ее с гастрольного маршрута негров к сборным концертам раннего рок-н-ролла Элэна Фрида.

Карьера Руфь Браун затухла в конце пятидесятых, и в 1962 году ее пути с фирмой “Атлантик Рекордз” разошлись.

Я полагаю в 51-м или 52-м. Ее начали слушать с радиопрограммы под названием “Randy's Record Shop” (Магазин пластинко Рэнди) в Гэллатине, в штате Теннесси. На востоке и севере 100 лучших станций

ing из Гэллатин, в Теннесси, на Пластиночном Магазине Рэнди. Что люди не знали, так это что Ранди был белым! (“Рэндиз Рекорд Шоп” на радио WLAC спонсировал местный магазин грампластинок, ее вел Джим Ноблз. Он был человеком, кто на самом деле начал все это, когда подошел разворот на ритм-н-блюз. Станция была сильная: вы могли поймать ее в Калифорнии и в Вирджинии. Ее можно было поймать фактически повсюду.

Да. Видите ли, в то время в каждом крупном городе была радиостанция, ориентированная на негров. Это было необходимо. У нас небыло охвата, но в каждом местном городе всегда был ваш любимый черный диск-жокей. Я выросла, слушая Джека Холмса; он был диджей, навостривший мое ухо. Он вел программу под названием имени “The Mail Bag” (Почтовая сумка). Он крутил Сестру Розетту Тарп, Лаки Миллиндера, Бадди Джонсона, CHARIOTEERS, INKSPOTS. Я едва дожидалась, когда мой папа выходил из дома утром, чтобы можно было перключиться на эту станцию.

Вы начали петь с биг-бэндом Лаки Миллиндера (Lucky Millinder). Как Вы случилась ваша встреча с Ахметом Эртеганом и Херб Абрамсоном с “Атлантик Рекордз”?

Я был уволена Лаки Миллиндером, и я застряла в Вашингтоне, без денег на билет домой в Вирджинию. Но я не могла позвонить домой. Я была в таком бизнесе, в котором мой папа не хотел меня видеть.

Так что меня познакомили с Бланш, сестрой Кэба Кэллоуэя (Cab Calloway), которая управляла в Вашингтоне клубом под названием “Crystal Caverns” (Хрустальные пещеры). Она дала мне там работу певицы, предполагалось, что проработаю там достаточно долго, чтобы заработать денег на возвращение домой.

Однажды вечером Дюк Эллингтон работал “Ховард-Тиетер” и пришел с Уиллисом Коновером с "Голоса Америки" и Сонни Тилом (Sonny Til) из группы ОРИОЛЗ. Я пела материал Вон Монро, Сестер, Бинга Кросби... Такое барахло я пела.

Теперь, Sonny Til и Orioles имел эту пластинку называемую "Слишком рано знать”. И когда я увидела, что там был Сонни Тил — ооооо! Я сказала дирижеру, что хочу спеть "Слишком рано знать", и посвятила ее ему. Я видел выражение Дюка Эллингтона, и без слов я поняла, что он доволен тем, что услышал.

Уиллис Коновер как-то ерзал на кресле, и я думала, что он был непочтителен ко мне. Когда он встал от стола и пошел в телефон — автомат, я была оскорблена. Я подумала: "Вот, как плохо я пою”. Но на самом-то деле он звонил Ахмету Эртегану (Ahmet Ertegun).

Ахмет послал Херба Абрамсона Abramson (первоначальный партнер в “Атлантик”) и человека по имени Блэки Сейлз, работавшего у него; они послушали меня. К тому времени Бланш Кэллоуей научила меня некоторым вещам Этел Уотерз (Ethel Waters), и еще я делала "Gloomy Sunday" (Мрачное воскресенье) Билли Холидей. Я думаю, что они видели мой разносторннесть. Я не делала никаких по-настоящему свинговых, драйвовых вещей — я имела вкус к обжигающим балладам. Я делала все, кроме того, что я в итоге стала петь.

Да, в городе Честер, в штате Пенсильвания. “Атлантик Рекордз”, подписала меня на контракт фактически в больничной кровати.

Вы до этого встречали Ахмета Эртегана?

Нет.

И Вы даже не сделали демонстрационной записи?

Так и не сделала.

Да. Я пробыла в больнице год. Я никогда не забуду вот что. На мой двадцать первый день рождения Ахмет приехал в Честер, чтобы увидеться со мной в той больнице. И он принес мне книгу о том, как читать боковым зрением, камертон и большой блокнот, чтобы писать, потому что я имела склонность писать тексты.

Я любила их. Я не знала ничто иного, кроме как любить их. Я чувствовала, как будто я часть семьи. После того, как я выша из больницы, Ахмет, Херб и Мириам Биенсток [бывшая жена Абрамсона, а также партнер и менеджер в “Атлантик”], когда они шли куда-нибудь поесть, они приезжали и забирали меня. Мы были как семья. Они заботились обо мне.

Стик Макги (Stick McGhee), Тайни Граймз (Tiny Grimes) и Айвори Джо Хантер (Ivory Joe Hunter). Айвори Джо бывало, сидел за ф-но — в той же самой комнате, где стоял стол Мириам, и картонные коробки у одной стены — и играл свой материал.

Они действительно не знали то, что я буду делать, какой певицей я стану. Они знали, что я хорошая певица, но не знали, что со мной делать. Я записывалась с DELTA RHYTHM BOYS (Ритмовые ребята с Дельты), я записывала баллады, меня даже заставили петь кое-какие еврейские песни по-английски. Они действительно не знали, что со мной делать. Проблема была в том, что я могу петь, что угодно.

Но в конечном счете пришел Руди Тумс (Rudy Toombs) и принес "Teardrops From My Eyes" (Слезы из моих глаз). Это было первое, что по-настоящему направило Рут Браун в направлении ритм-н-блюзовой певицы.

Я понятия не имела, куда это пойдет, это была всего одна песня. Я приехала в Нью-Йорк, и я играла театрах и работала с бигбэндами. Я работала с Каунтом Бейси, Чарли Вентурой — они не знали где, черт возьми, поставить меня. Я открывала перед Оскаром Питерсоном, я работала с Чарли Паркером, я была в Эрл-Тиэтр с Фрэнки Лейном в его программе.

"Слезы" пошли на верх хитпарадов и оставались там где-то 20 недель. Та песня пододвинула “Атлантик” как фирму грамзаписи. И с той песней, меня начали позиционировать там, в ритм-н-блюзе. Имелся Роя Браун, Чарлз Браун, Лэрри Дарнелл, ДОМИНОУЗ, ДРИФТЕРЗ — все эти люди были типа в этом.

Ритм-н-блюз был горячей темой, тогда-то я и стала хедлайнером многих сборных концертов. Мы работали в сараях и складах на Юге.

Ну, это вообще-то не могла быть полностью черная аудитория, потому что к тому времени концерты были объединеными, но отдельно шли. Вы имели белых зрителей, которые должно быть слушали черные радиостанции. Именно поэтому, в конечном счете, должен был получиться рок-н-ролл.

Да, да. И был бы промоутеры, которые были достаточноразумны, чтобы работать вместе; один был белым, и оинн был черным. А концерты были — внизу, где были танцоры — набиты неграми. Наверху на балконе, все вокруг, белые зрители. Потом много раз, когда здание не позволяло этого — если был склад или что-то вроде того, где не было двух ярусов – у них была разделительная линия на полу. Это была веревка; иногда это была всего лишь бельевая веревка с надписью, подвешенной на одной стороне, чтобы отделить их. Или были большие, крепкие белые полисмены, стоявшие на одной стороне, и обеспечивали, чтобы веревка осталась в нужном положении. А много раз этого не получалось, потому что люди приходили танцевать, и плевать им было на веревку.

На своих одноконцертниках, нет. Но мы думали, что зарабатываем.

Я не получала никаких лицензионных платежей в то время. Ты заходила и записывала сторону сингла, или две стороны или четыре, и получаела 69 или 70 доларов за сторону, так что мы говорим, возможно, $150 за сессию. Я думаю, самое высокое, когда доходила до примерно $250.

В то время с тебя снимали за все. Вы платили за студию, вы платили за музыкантов, вы платили за хитпарады, вы оплатили за все пластинки, которые раздавались в рекламных целях, вы платили за бумагу для нот, вы платили за все. Если вам что-то было нужно, вы могли всегда пойти в фирму грамзаписи и получить пару сотен.

Но вы делали деньги на гастролях. Вы считали это деньгами. Как, например, если я сделала $750 за вечер, это много денег. Из тех 750, вы были должны оплатить гостиницу и всё остальное, но мой отец зарабатывал $35 в неделю на своей работе, и с восьмью детьми. Это была опасный момент для многих из нас: вырваться из мира, где существуешь. Где учишься жить на заработок человека $35 в неделю. Это – резкоая смена.

Когда белые ребята начали танцевать под него. Это была та же самая музыка, только разные люди делали ее, вот и все, что было. Мы ездили в Кливленд пару раз и встречали этого парня по имени Мундог, который позже стал Элэном Фридом. Но к этому времени белые ребята взялись за эту музыку. Они полюбили ее. Они купились на нее, им плевать было, кто ее играл – да пусть твое лицо было хоть зеленым. И Алан Фрид был достаточно хитер, чтобы видеть это.

Началось с того, что было их немало; все города имели кого-то в уголке, что-то делающего. Он выдающееся положение он получил, только потому, что он был достаточно проворен, чтобы начать собирать программы. Он перещеголял самых экстравагантных. Он был достаточно умен, чтобы соединить артистов.

Патти Пейдж (Patti Page) перепела меня. Тони Беннетт (Tony Bennett) перепел меня. Джордия Гиббз (Georgia Gibbs) перепела меня. Кей Старр (Kay Starr) перепела меня.

Ну, некоторые люди могли бы подумать, что это было лестно. Но для меня не было никакой разницы, кроме как то, что это не дает мне попасть на лучшие телепрограммы. Я так и не добралась до “Шоу Эда Салливана”. Патти Пейдж добралась; Джорджия Гиббз добралась.

Либер и Столлер сочиняли вещи для КОУСТЕРЗ, и придумали эту песню для меня. “Атлантик” немного рубилась насчет того, чтобы поглядеть, в каком направлении я пойду. Это единственная песня, которая привела меня на “Шоу Дика Кларка”. Так что я сделала “Американскую Эстраду” — большое дело — из-за "Счастливых губ”. Как насчет всех остальных? Я ощущала себя немного смешно, когда пела: "Когда я была просто маленькой девочкой, с длинными и шелковистыми кудрями”. Никогда в жизни не имела никаких длинных и шелковых кудрей.

Угу, угу. Да, было очевидно, что о некоторых компаниях грамзаписи проявляли больше заботы, чем о других. Тут-то и начаешь замечать, что бизнес это действительно бизнес. Вы знаете, были люди, набиравшие билеты и не сдававшие их, и подходившие к людям, которые продавали билеты, и они перепродавали билеты снова. И взглянешь иной раз, а слуги (и кто только не) одеты лучше, чем ты.

Ну, большие сборные программы начинали напоминать крысиные гонки. Выступления переставали быть опытом и начинали быть как: "Здесь двадцать один человек, каждый поет одну песню”. Я делала шоу Элэна Фрида и пела " Счастливые Губы " семь раз в день, каждый день. Фиаско – вот во что это превращалось. Это стало настолько огромным, мне напоминало цирк. Мы встречались только на бегу. Я врезался в ПЛЭТТЕРЗ, они бежали наверх – (поет) "Only yo-o-o-ou" — и прежде, чем они добирались до припева, их уж не было, они ушли, и кто-нибудь еще, Бадди Нокс, например — наверху и делает "Party Doll" (Куколка с вечеринок), одну песню. Потом Тэдди Рандаззо, одна песня; ТЮРБАНЗ, одна песня. “Привет, как дела, вот и снова мы". Все перестало быть завершенным.

Когда я сидела в офисе один раз в течение 4 часов прежде, чем на меня обратили внимание. Я приехала увидеться с ними, а к тому времени секретари имели секретарей, которые имели секретарей. И мне пришлось остановиться у стола и оставить свое имя “О, а там знают, насчет чего это?" Я сказала: "Я хотела бы поговорить с мистером Эртеганом, если можно, если нет, с его секретарем”. И мне сказалиприсесть, и 4 часа спустя, я все еще сижу там.

Я был обижена. Секретарша смотрел на меня, как будто от меня пахнет. А я шла туда просить о ссуде. У меня были небольшие трудности. Но я пришла, вместо того, чтобы позвонить, потому что не хотела, чтобы меня пеередавали от одной секретарши к другой. И я приехала, надеясь поговорить с Ахметом одни на один.

Нет.

Я нашла себе дневную работу. С девяти до пяти. Только все шло не очень хорошо. Я пыталась тащить дом на Лонг-Айленде с моими детьми, поэтому я стала домашней. И работал в школах — в “Head Start”, продленках, детсадах, водила школьные автобусы. Я делала это до 1976 года. К тому времени у меня обои дети были в колледже, и я вновь начала подниматься, цепляясь ногтями.

Это пришло в семидесятых. Я начала видеть пластинки, выходившие в Европе и разных местах.

Да, и я продолжала смотреть в почтовый ящик и размышлять. Так что я нашла юриста на Лонг-Айленде, и он связался с “Атлантик” насчет моих лицензионных платежей. Троих юристов, на самом деле. И каждый раз был провал на месяц или около, и затем они писали и говорили, что это мертвая тема: "Ну, мы написали в “Атлантик”, и вот — ксерокопия ответа, который мы получили”. И каждый раз там говорилось, что счет Рут Браун — пока в долгах, что она должна нам так много тысяч долларов. Каждый поверенный возвратился бы и говорил одно и то же: "Не беспокойте нас этим".

Через юриста по имени Хауелл Бегл. Он был поклонник Руфь Браун; его мать брала его посмотреть концерт Алана Фрида. Он приехал посмотреть мой концерт и имел где-то восемь или девять альбомов мне на автограф. Я спросила: "Где вы взяли все эти пластинки?" И он ответил: "Я дорого заплатил за них, но они очень ценны для меня”. И я сказала: "Ну, я не знаю, кто получил деньги, которые вы отдали за них, но не я". И я дальше рассказала ему, что не получаю отчеты о лицензионных платежах более 25 лет. Он не мог в это поверить этому, и я сказал, "Ну, не только я. Нас целая куча”. Он предложил: "Давайте пообедаем и поговорим".

Лет десять лет. Он сказал: "Я хочу пробовать вам помочь”.

Когда он позвал меня прихать в Вашингтон перед Комитетом Расследования Сената. Потом однажды я получила отчет из “Атлантик” Ого! Я не видела отчетов, не знаю с какого времени. Они сказали, что не знали, как найти меня, что они слали отчеты в Портсмут, Вирджинию, где я не жила 450 лет.

Я делала небольшое внебродвейское шоу под называнием “Stagger Lee”. Пришел швейцар и сказал: "Здесь человек из компании грамзаписи, который хочет вас видеть”. Я подумала, может, кто-то пришел поговорить насчет записи меня, потому что я на самом деле могла использовать ее. Я спросила: "Кто это? Какой фирмы грамзаписи? " И голос сказал: "Это — Ахмет из “Атлантика”. И это был он.

Он видел концерт, и он стоял в дверях — я просто смотрела на него, он смотрел на меня, и я думаю, что его глаза намокли, и мои стали мокрые. Прежде, чем я что-то подумала, потекли слезы. И он просто подошел ко мне, и я обняла его, и он сказал мне на ухо: "Давай сейчас не говорить, но все будет хорошо. Я бы никогда не позволил, что бы что-то случилось с тобой".